Низвержение

Автор: S. Varo

витали стол2

– О чем нельзя говорить и молчать, о том следует пить, – сказал я перед тем, как красиво уйти.

В дверях меня догнал импозантный седовласый мужчина. Это был известный жулик-теолингвист, который приметил мою неброскую оригинальность. Он предложил где-нибудь спокойно поболтать, тем паче, как раз нынче вечером приглашен к Клинтонам. Почему бы и мне не пойти? Тем паче (он часто говорил «тем паче»), там собирается приличная компания, не чуждая наших интересов. Это «наше» мне польстило, а тот факт, что этот жалкий проходимец меня так высоко оценил, заставил отнестись к нему серьезнее.

– Надеюсь, вы любезно поделитесь с ними парой ваших философических экспромтов? – спросил он.
– Мои экспромты годами ждут своего часа. Но я не уверен, что сегодняшний вечер свободен.
– Пойдемте, пойдемте! И будьте снисходительны, если не все ваши мысли будут поняты во всей глубине.

Все это было крайне неожиданно, и я подумал о своем единственном костюме. Нет ли на нем кошачьего пуха? Всегда есть риск не разглядеть дома пушинку-другую.

В итоге я принял приглашение ученого, поскольку не сомневался в демократической атмосфере, царящей в доме Клинтонов. Хотя и там, конечно, есть свои тайные коды. Главное – кем себя выставишь, как поставишь. Каждое движение, всякий звук и даже пауза должны быть преисполнены интеллектуального изящества. Одна и та же фраза в разных устах обретает противоположный смысл. Даже мой костюм можно толковать двояко. С одной стороны, в нем есть солидность дирижерского сюртука, с другой, щедрый ряд пуговиц и смелый цвет не могут не напомнить швейцара из приличного отеля или генерального прокурора Сингапура.

И так во всем. Все, чего достигаешь в жизни, зависит от походки, жеста, слова, от интонации, как сядешь, как встанешь. Тем более, у Клинтонов. Первую ошибку там не заметят, вторую не простят.

***

Навстречу к нам вышла Хиллари.

– Тот самый Стивен, – представил меня ученый, – вы наверняка слышали о его неизданной монографии «Молчание».
– Почему же неизданной? – спросила Хиллари.

Я почувствовал предательский ступор. Не признаваться же, что монография только задумана.

– Почему же неизданной? – как бы риторически переспросил я, чтобы выиграть время.
– Стивен прав: что есть публикация в наше время? – спасительно встрял теолингвист.
– Публикация есть публикация. Простите за тавтологию, – улыбнулась Хиллари.
– «Молчание», по словам Стивена, пока носит чисто устный характер. Вспомним Сократа!
– И состоит из пауз разной длины? Рада, рада с вами наконец познакомиться, дорогой Стивен, – Хиллари радушно протянула правую руку, левой рукой приглашая войти.

Жест ее был широк и охватывал все направления – от гостиной до кухни.

– Должен сказать… – сказал я, но в этот момент мы гуськом входили в гостиную и фраза постыдно умерла.

Огни ударили мне в голову и я принужден был сделать еще более непринужденный вид. Все чинно рассаживались.

Стол был ярко накрыт, из кухни доносился благоуханный ветерок (неужели рябчики?), сверкал довольно интересный салат при участии фуагра, но полагалось еще с минуту вести беседу натощак. Вокруг сновал слуга моих лет по имени Патрик. На мой костюм он поглядывал с недоверием.

– Нет-нет, «Мир как текст Другого», – была моя позапрошлая книга, – ответил Лео одному из гостей, – «Монолог Другого как Чужого» следующая, а последняя называется «Другой: последняя книга Бога».
– Бог даст, не последняя, – сказал я.

Сенатор кашлянул. Судя по всему, это клише было им незнакомо. Я потянулся за бокалом с вином, но он оказался пуст. Патрик с бутылкой демонстративно прошел мимо. Посидев с пустым бокалом в руке, я потянулся к другой бутылке, но непостижимым образом недотянулся и неловко ухватился за скатерть. Она поехала, но Патрик успел ее прижать к столу, кольнув меня взглядом.

Он начинал меня выводить из себя. Я сам налил себе бокал до краев и, допустив неловкий звук, чтобы избежать пролития, опустошил его. Не забыть во время горячего посоветовать им избавиться от этого наглого лакея.

– Прошу мне простить мое сказочное невежество, – сказал Билл, – но я пока не успел прочитать ваши статьи: много работы с фондом, ну а теперь (он с обожанием посмотрел на Хиллари), как вы понимаете, добавилась и работа по дому.

– Ничего страшного, вы один из многих, – успокоил я.

Сенатор снова кашлянул. Иных хлебом не корми, дай явиться в гости в простуженном виде.

– Так что вы говорили, Лео? Что-то о лекции или, кажется, монологе Теда? – спросил старушечий голос.
– В моей лекции на TED речь шла о монологе как реликтовом излучении слова, которое было в Начале, – ответил теолингвист, как теперь стало понятно, жене конгрессмена.

Она была до того похожа на мою покойную учительницу, что я невольно прыснул, вызвав очередной приступ кашля у сенатора.

– Как едко сформулировал мой старый оппонент, профессор Пентхауз в отзыве на «Амазоне», автор, т.е. я, на шестиста страницах блистально показывает угасание членораздельной речи…
– Раз в год, когда у профессора Пентхауза ослабевает Альцгеймер, он старается немедленно пошутить на «Амазоне», – поддержал я Лео.
– Чарлз Пентхауз недавно оказал нам честь визитом, – немного строго сказала Хиллари, – и он, как мне показалось, в прекрасной форме. А что вы думаете о книге Билла? – она вопросительно взглянула на меня.

Билл, деликатно отведя взор, кликал Патрика, который нагло пропал. Нужно ли говорить, что я не только не читал книгу Билла, но и не подозревал о ее существовании.

– Что можно сказать о книге Билла? – сказал я, чтобы выиграть пару секунд. – И чего нельзя…

Лео поглощал ложками фуагра, не слыша, что мне нужна помощь.

– Должен откровенно признаться, что книгу Билла я… прочел с нескрываемым удовольствием.

Сказав это, я уверенно запил свои слова вином из бокала теолингвиста.

– Вы о последней? – мирно улыбнулась Хиллари. – Или о предыдущей?
– Даст бог, не последней, – невольно вырвалось у меня.

Хиллари едва заметно нахмурилась.

– Нет-нет, я говорю о предыдущей, и особенно, конечно, о… второй главе, – уточнил я.

Чем зыбче позиция, тем убедительнее звучи. Этот закон застолья я вывел для себя прямо сейчас.

– Пытаюсь припомнить, что было во второй главе, – сказала Хиллари.
– Я сам не помню, – пришел на выручку Билл, – да и вряд ли могли быть главы в сборнике речей. Вы, вероятно, имели в виду мою лекцию в Йокнапатофе. Кажется, она шла второй.

Патрик, идущий с опустошенным Лео блюдом, остановился за моей спиной и довольно публично снял горку пуха с моего плеча.

– Как вовремя ты это сделал, – прошипел я.
– У меня аллергия на кошачий пух! – процедил он в ответ, но так, чтобы услышали полстола.
– В Йокнапатофе? Да, я именно об этой лекции. Один из самых блестящих ваших спичей, что признано, насколько я помню, всеми, включая противников, – подтвердил я.

Сенатор кашлянул. Его выступления, похоже, не отличались разнообразием.

– Я согласен с критиками, считающими ту злополучную речь худшей в моей карьере, – кивнул Билл, – в лучшем случае, она скучновата. Я вообще был против ее включения, но я ценю ваш тактичный сарказм.
– Патрик, неси же горячее! – крикнула хозяйка в сторону кухни и, уже не глядя на меня, заметила:
– Я полагаю, что и худшая речь Билла – недосягаемая для многих высота. Особенно для всякого рода выскочек.
– Абсолютно с вами согласен, мисс… мэм!

Сенатор громко высморкался. Это была новинка. Уму непостижимо, как эта «мисс» сорвалась с моих уст. Да и без «мэм» бы лучше было обойтись.

– Прошу простить, – не без вальяжности осклабился я, – у нас в Миннесоте так старомодно принято шутить.
– О, так вы из моего штата? – спросил какой-то тип, в котором я не сразу узнал видного конгрессмена.
– Нет-нет, я оговорился. Я из Висконсина. Но и его, признаться, знаю плохо, поскольку меня еще ребенком увезли к бабушке, живущей в Самарканде.
– Где, простите?
– Соммерсвилл, Мизури.
– Мизури? – не унимался миннесотский идиот.
– Ну разумеется, Миссури, – терпеливо пояснил я, – но среди аутентичных мизурийцев слово звучит как Мизури.
– Возможно. Однако ударение, смею заметить, все же падает на…

Сенатор громко высморкался, после чего чихнул и закашлялся. Я заметил, что ни хозяйка, ни хозяин больше не смотрят в мою сторону.

***

– Кстати, говоря о речи, последняя всегда выдает ее носителя с головой, – пальнула в воздух жена конгрессмена. И, глядя уже сквозь меня, добавила:
– Не правда ли, Стиви?

Принятое вино никак не способствовало молниеносной реакции. Я принял решение перейти в стратегическое отступление.

– Видите ли (я чуть не сказал «голубушка»), речь не всегда в состоянии взять язык за рога, ведь язык, как известно, это дом бытия… дом в себе, но до чего же, позвольте к слову заметить, у наших хозяев красивый дом. Как много дум наводит он! Ведь дом, как сказал один памятник, это язык бытия, которое в свою…

Хозяйка, не дослушав, крикнула:

– Китти! Не могу понять, куда запропастилась наша каракулевая красавица. Китти! Не откажите в любезности, Стив, кликните нашу овечку. Быть может, ваш волшебный акцент заставит кошку откликнуться. Ведь Китти – это почти русское имя.
– Да-да, – пробормотал я, задетый уже вторым фамильярным «Стив» за вечер, и с какой-то излишней исполнительностью гаркнул: «Кись-кись!»

Всем показалось, что качнулась люстра.

Сорвавшись от волненья на хриплый фальцет, крикнул еще раз: «Ки-ись!». Хозяйка едва заметно поморщилась. Промахнувшись от силы на пару делений на некой шкале, я прозвучал лакейски. И к тому же зачем-то привстал. Дабы придать этому движению солидный смысл, поправил приборы на столе. С ужасом обнаружив, что не свои.

– Не знаю, различит ли кошачье ухо свое имя при столь экспрессивном исполнении, – сказала хозяйка и тихо, но уже твердо добавила:
– Поправьте, пожалуйста, скатерть.

Я и сам уж приметил, что скатерь в ближайшем углу и вправду запуталась, откровенно поднялся и размотал, наконец, этот чертов узел.

– И пора подавать шампанское, – бросила хозяйка, не глядя на меня. – Вы найдете его на кухне.

***

Кухня состояла из трех необозримых комнат, каждая из которых была куда больше гостиной. Истинный масштаб дома всегда можно определить по просторности кухни, уборной, библиотеки. И по могучему спокойствию, словно бы разлитому в воздухе. На плитах дымились румяные тушки. На гранитном полу играли два белых каракулевых создания: пуделек и кошечка. Их серебристые шкурки были практически неразличимы. Словно братик с сестричкой. Надо же так подобрать, с таким богатым вкусом! Вот так и наша президентская чета, с умилением подумал я, тут же ловя себя и на других уютных мыслях. Немного пучило от украдкой выпитого вина. А бегать еще целый вечер.

– Ну что ты встал как пень, налей им молока, Степан, – сказал повар. – И поворачивайся же чуть-чуть!
– Да-да, – пробормотал я.
– Степан! – крикнула из другой кухни какая-то грудастая женщина, – где тебя носит весь вечер? Ты не в курсе, что вальдшнепы нужно нести? И мешок с мусором тебя уж заждался! – она захохотала грудным голосом и я вспомнил, какой была жаркой наша последняя ночь.

Не успел я выйти с мешком покурить, как меня уже звали обратно. Громче всех орал разъяренный Патрик: «Сте Па! Сте Па!» Забыл выпить таблетку от аллергии, так Сте Па виноват.

Хозяйка вдруг самолично зашла на кухню и сердце мое заколотилось. Она была раздражена, но, как всегда, сдержанна.

– Степан, – строго произнесла она со своим опостылевшим мне иллинойским акцентом, – если ты дорожишь местом, будь расторопнее. Неси уже вальдшнепов. И не забудь подать печеные овощи и пюре из каштанов.

 

__________

От редакции: Если текст улучшил ваше состояние, улучшить состояние автора можно скромным взносом по адресу редакции в PayPal (с пометкой «SV»)

 Илл: Джанкарло Витали

Поделиться с человечеством

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.