Delilah

Автор: С. Варо

Я лежу на необъятной, как вселенная, кровати, похожей на ту, которую бабушка называла «бывшей дедушкиной». Огромные золоченые шары-планеты, украшающие ее изголовье, отражают голубую, еще прабабушкину занавеску на двери. На стене – уже почти родная небольшая трещина в виде молнии. В салатовую комнату жирной лавой вливается солнце, под окном поскуливает наша любящая весь мир сучка Пупсик. Нет сомнений, что я в Самарканде. Вскочив с кровати и стараясь не увидеть себя в зеркале, подхожу к окну, выходящему во дворик.

Виноградный купол над обеденным столом, шмель с налитыми глазами, замерший от какой-то поразившей его мысли над розовым олеандром, душ с раскаленной на солнце рыжей бочкой, вишня с мясистыми ягодами цвета запекшейся крови – все сходится. «Руки мыть!» – кричит бабушка из кухни. Яичница сверкает на столе: в нее попал солнечный луч. Чернейший хлеб, золотой слиток масла, благоуханный салат, соль в антикварной солонке. А самой бабушки нет. Немного тревожно, но что делать.

Выхожу за калитку в общий двор. Беседка, поросшая хмелем, бельевая веревка с ослепительными простынями, я тронул — еще слегка влажные.

Кран, или колонка, как ее называли: отполированная многолетьем перламутровая раковина. Мимо, о боже, прошла тетя Розалия, которая умерла лет двадцать назад, наверняка приходила к бабушке повспоминать покойного мужа. У себя во дворике зеленеет старой гимнастеркой гигантский дядя Коля, глубоко обижающийся, если откажешься от сливы, грозди винограда «дамские пальчики» или ледяного кваса. Пробежал звездно-полосатый кот Чижовых, который имел несчастье пережить их всех, еще пока котенок. Жорик Чижов – любитель зарубежной эстрады. Погибнет лет в двадцать пять. Из его комнаты несется классическая, по его словам, песня «Где Лайла?» Так уж мы слышали Delilah, слов не понимал никто. Ни одного. Кроме где Лайла и вай-вай-вай.

Жорик утверждал, что песня про то, как он ее зарезал, но мы не верили. И тезку героини, дворовую красавицу, мирно поддразнивали.

Шагах в пятидесяти от беседки белеет, как храм, дворовой туалет. Туда было принято ходить с отрезом из городской газеты «Ленинский путь», сложенным впятеро. Хоть иди и вдыхай запах свежей известки. Все, все настоящее.

Бульдог Рублевских по имени Дэнди привычно меня не узнал, но вот же он, беснуется в их дворике за металлической сеткой. Кивнул все же обрубком хвоста. В каком же я году и сколько мне лет? Лучше об этом не думать, и не возвращаться. Забыть, забыть… Говорят, что если покружиться вокруг своей оси, то останешься дольше. Как суфии. Я закружился, но закружилась и голова. И оса загудела у уха. Как голова вообще может кружиться в моем положении? Я вижу, что на мне бежевые штаны и поражаюсь, что помню их. И тут меня пронзает предвкушение: июль, Лайла! Ведь она может оказаться тут. Я отогнал вместе с осой воспоминание о другом мальчике, который возник у нее еще «при мне».

Калитка к дому Ашеровых приоткрыта. Я прошел по тропинке, по краям которой цвели лучшие во дворе черные тюльпаны, полыхал куст сирени, розовели цветы-собачки с полуразинутыми ртами,  неизбежный олеандр, я тихо вошел. Забыв постучать. Лайла в своем привычном желтом сарафане лежала на старой, накрытой синим курпачи кушетке. Она повелительно махнула рукой и я послушно к ней присел. Наши руки случайно коснулись.

– О чем думаешь? – спрашиваю.

– Всю ночь о тебе. Вот ты и пришел, Сева.

– А я – о нечаянном поцелуе, вчера иль когда, не знаю, помнишь или нет, а я вот помню уж двадцать или более лет….

–Что ты болтаешь? – она открыла свои зеленоватые глаза.

Я запнулся. Не рассказывать же ей про мое уставшее тело, уснувшее в далеком будущем, где-то в Америке, и как трудно было заснуть, и снискать после бесчисленных бессонных ночей этот прозрачный сон… Она вдруг притянула меня к себе: «А вчерашний поцелуй уже все забыли?»

И был сегодняшний. Куда более реальный, чем все, что доводилось испытывать. И длился он бог знает как долго. Мы очнулись для того лишь, чтобы избавиться от одежд, и снова упасть на смятые, цвета морских пучин, курпачи. Не нарушаю ли я закон, было последней здравой мыслью. Еще, кажется, успел спросить: «А мамы точно нет?» «Ни мамы, ни папы, ушли ж давно…», – шепнула она, и моя рука скользнула в неведомое. Мое легкое тело изумляло меня не меньше, чем ее порывистые движения. «Не бойся, не бойся», – бормотала Лайла, не зная, что последний раз этот страх владел мною лишь в первый раз.

Мы старались быть тихими, но не получалось, не услышал бы кто-нибудь, еще и дверь открыта, но тут у Жорика взорвался японский блюз, как мы это называли, «У самого синего моря». Вступили и куры с петухами, вовремя напуганные кошкой. Две старушки звякали ведрами у колонки.

В пику блюзу с веранды Рублевских взвился Ободзинский. «Эти глаза напротив – чайного цве-ета». Вскрики Лайлы утопали в звуках июльского дня. Глаза у нее были цвета зеленого чая Самаркандской чаеразвесочной фабрики. «Только не подве-еди…». Она была девственной, но неслыханно искушенной. Я целовал ее в шею, в мочки ушей, невольно кусая маленькие сережки из искусственного рубина, и никак не мог посчитать, сколько же ей сейчас? Жорик жив. Значит, где-то… Что я тут делаю на склоне дней? Хотя какие склоны, я же и сам школьник. И тут я понял, что начисто забыл год, в котором реально нахожусь. А значит, его и нет, а есть только то, что вижу и чувствую. «Вот и свела судьба на-ас…».

Как всё, всегда и везде, наше слияние, как его назвала Лайла, длилось не вечно. Не только бабушка меня потеряла, выкрикивая во дворе: «Севик! Обедать немедленно. Или накажу как следовать быть!», но и сама Лайла мгновенно вернулась в свой сарафан. Я было снова припал к ее балетным загорелым ногам в красных сандалиях, но она твердым печальным голосом сказала, что ей пора. «Воле моей супроти-ив».

– Но куда? Еще только два часа дня!

– Должна проведать тетю.

– Я с тобой.

Она меня отговаривала, как могла – тебе, мол, нельзя, тебя не пропустят. Но я увязался.

Бабушка, не дозвавшись, ушла. Пройдя мимо зарешеченного Дэнди, который подвывал Ободзинскому про вечную весну, мы кивнули доктору Элеоноре Гибарян, умершей лет через пять, испуганно разъединив руки, и через ворота вышли на улицу Самаркандскую.

С мурлыкающим звуком подъехал троллейбус. На улице Тамерлана пересели в желто-красный трамвай. Одноколейка, сколько раз она мне грезилась, и вот наконец наяву. Кожаные, нагретые солнцем, сиденья обожгли и удивили. Увлеченный ими и еще какой-то чепухой, я чуть не упустил Лайлу, резко выскочившую на остановке. Потом мы почти поругались: она запрещала мне идти дальше. Уверяла, что если пойду, это ее убьет. Я роптал, что мне таких трудов стоило вообще сюда попасть, таких трудов, что ей лучше не знать. Она чуть не рыдала в ответ, что это мне лучше ничего не знать. Но я все равно не отступал, ибо твердо решил остаться в Самарканде. С ней. Потом мы поймали «буханку», то есть микроавтобус, я посетовал, что и дальше нельзя на трамвае, на что Лайла заявила, что в городе давно нет трамваев. Я не стал возражать, тем более, что она изменилась внешне. Как-то сдала, если так можно сказать о девочке. Да и троллейбус тебе приснился, что ли, сказала она. И не Тамерлана, а Мирзо Улугбека. Мне было ясно, что она не в себе. Мы подъехали к горбольнице.

Долго шли через коридоры, палаты, Лайла несколько раз пыталась от меня оторваться, но тщетно. Она разговаривала совсем как взрослая: «Зачем ты меня преследуешь? Ты ведешь себя, как маньяк. В какое положение ты меня ставишь? Чего ради тебе нужно знать все? Ты нарушаешь правила». В конце концов, мы оказались в пункте назначения – реанимации. Она являла собой отдельный домик на отшибе больницы, которая сама-то находилась на отшибе города. В домике не было ни врача, ни сестер, и просматривалась всего одна кровать. Лайла уже не плакала, но впервые показалась мне некрасивой. Такое чудо может сотворить только горе. Или время. «Ну, хорошо. Иди», – сказала она уставшим голосом.

Я двинулся к двери, и когда обернулся, Лайлы не было. Таки сбежала! Я обошел домик со всех сторон, но не нашел ее. Мне ничего не оставалось, как войти, чтобы узнать эту ее полудетскую тайну. На кровати лежала седая женщина с закрытыми глазами. Из-под скомканного одеяла виднелось дряблое бедро. Ничего пугающего во всем этом не было. Но лучше бы я туда не входил, лучше бы не входил. На больничном листе было крупно написано: «коматозное состояние». Кто-то снаружи вдруг захлопнул ставни на окнах.

Я почувствовал себя обманутым и дернулся к двери. Плюс ко всем радостям, она была заперта. Но кем? Впервые стало не по себе. И тут меня посетило счастливейшее воспоминание. Нужно лишь ощутить какую-нибудь часть тела, хотя бы мизинец. Я стал напрягаться изо всех сил, скрести по незримой постели незримыми пальцами. Но не чувствовал ровным счетом ничего. Никакого другого тела. Никакой другой жизни. Ни простыней, ни даже подушки. «Ты же хотел остаться», – сказала женщина, не открывая рта. «Но не тут и не с вами, а с Лайлой. Лайлой Ашеровой!» – закричал я, куда-то рванулся уже в полной темноте и наткнулся на стену. «Ты хотел остаться со мной, – спокойно сказала она, – я Лайла Ашерова».

И вновь под иглой заскользила пластинка с Delilah.


 

 

 

От редакции:
Если вы хорошо себя чувствуете, заплатив понравившимся музыкантам, то ничто вам не помешает послать скромную сумму автору, чтобы снова испытать то же чувство.

 Здесь

Поделиться с человечеством

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.