Ко мне, Мухтах

Автор: S. Varo

кошмар2

Все названия и имена изменены.

Быль.

1

Город Пашмаканд, ютящийся на задворках будущей Центральной, но пока еще Средней Азии, спал мирным сном. Стонали во сне автобусы «Роддом-Гидролизный-Кладбище», чутко дремала подагрическая арба, редкие личные автомобили на улицах страдали ночным недержанием масла, плакаты на щитах «Дадим Родине (что-то там)…» забылись радостным кошмаром.

Блаженную тишь нарушал лишь одинокий рев. Раз в пять минут городской осел отправлял куда-то вверх жалобу: «За что? За что?» Кто-то нечеловечески образованный прозвал его Иовом.

Жил непарнокопытный на заднем дворе то ли директора рынка, то ли секретаря горкома, одним словом, в центре. Старик Иов никому не мешал. Напротив, его уютный вопль заменял спящим городские часы на башне, которой не было, или пушку на крепости, которой не было.

Как только осел умолк, в дежурном отделении милиции на ул. Шурпаяхши Тархунбабаева раздался звон. Он никого не разбудил. Подумаешь, телефон. После семнадцатого звонка младший сержант Салмон Рушдиев ответил: «Сьмнадцатъе атделень милис джурный старшилтенант Слмнрушд слу…». Тревожный фальцет сообщил, что на пересечении Щорса и Шахнаме кто-то кричит, что стрелять будет. Рушдиев подумал о том, как не хватает в уголовном кодексе статьи за кражу служебного сна при исполнении.

***

Последний раз в Пашмаканде стреляли в 1929-м в полуфинальном поединке басмачей с красноармейцами, завершившемся боевой ничьей. Согласно официальной отчетности, самым опасным преступлением в советском Пашмаканде была кража треснутых пиал из чайханы «Алмаз». В городе бесчинствовал также шашлычный маньяк, похищающий шампуры с почти дожаренным мясом на местном базаре. Все эти злодеяния совершали криминальные гастролеры из Курдюкента, Советабада и других, еще менее процветающих городов цветущей Средней Азии. Правда, кто-то исписал центральные улицы Пашмаканда признанием «Люблю Гулю», но это было мелкое нарушение, в отличие от лапидарной листовки “Долой”.

Разбуженный старший оперуполномоченный Колхозбек Тандыров решил послать на место будущего происшествия наряд милиции во главе с собой, включая вечно спящую немецкую овчарку Мурку, названную в честь московского угро. Благо, ехать было секунд 30, если не очень быстро.

***

По прибытии милиционеры схоронились за ближайшими углами – магазином «Сыры», в котором продавались ароматные бруски хозяйственного мыла, и магазином «Колбасы», торгующим первосортным  канцелярским клеем.

Стояла жутковатая тишина. Наконец раздался вопль:

– Стой, сукина сына!

И снова тихо.

– Ко мне, моя Мухтах! – крикнул голос более деликатный.

После чего прокашлялся настоящий выстрел. Милиционеры судорожно прижались к стенам. Похоже, кто-то смеется над органами. Разве великий Мухтар – сучка?

Тандыров велел Салмону Рушдиеву позвонить следователю по особо важным делам Инжиру Самсаеву. Но легко сказать – позвонить. На улице стояла середина 70-х. Не так давно пронесся животворящий ураган 100-летия со дня рождения вечно живого Ленина. К тому же Салмон Рушдиев забыл на работе рацию. Ближайший сохранивший частичную девственность телефон-автомат находился в семи кварталах, на ул. Лагмана Юсупова. Чтобы не мешался под ногами в перестрелке с бандой, звонить был послан стажер Бельмес Халва-Лукумов.

Вокруг преступника сжималось кольцо.

***

Стажер вскочил, как Бельмондо в каком-то фильме, на мотоцикл со спящей в люльке Муркой. Эффектно рванул с места. И решительно поехал в противоположную от Лагмана Юсупова сторону. У него был географический маразм. К тому же он недавно переехал в Пашмаканд из маленького провинциального Ачичука и все еще был оглушен размерами мегаполиса.

Бельмес долго тарахтел по гулким, как пустой казан, улицам и залитым лунным кумысом махаллям. Он быстро заплутал в параллельных Лобачевского и листах Мебиуса. При четвертом дежа вю на перекрестке Шахнаме и Щорса он попытался запомнить висящее над магазином «Мясо» облако, чем-то похожее на его бабушку. Когда, уже уверенный, что заблудился в страшном Курдюкенте, он вынырнул из гипер-пространства на желанной ул. Лагмана Юсупова, то понял, что родился под счастливой звездой.

На стене телефона-автомата было каллиграфически написано «Гулясука». Бельмес обнаружил, что у него нет двух копеек. Он, не задумываясь, сунул гривенник, но тупой автомат взяток не брал.

Неподалеку мелькали какие-то тени. Бельмес обратился к ним: «Пары копеек не будет, важняку позвонить?». У теней, обеспечивающих реальную статистику городской преступности, мелочи не было.

***

Тем временем оперативники все еще сжимали кольцо. И когда сжали его до восьмерки, оказалось, что подозреваемый убежал. Но не растворился в лабиринте узких улочек, как поступил бы каждый нормальный пашмакандец, а почему-то побежал вдоль глиняного забора с ружьем наперевес. При этом на заборе повторялись надписи “ЛюблюГулю” и «Гулясука», рождая при быстром беге анимационный эффект.

 

2

Перед Бельмесом встал вопрос «Как быть?». Разве оставят в милиции стажера, который полночи искал улицу Лагмана Юсупова, а остальные полночи – две копейки? Теоретически он мог дозвониться в три хода следователю через бесплатный 02, но Бельмес не обязан быть Михаилом Ботвинником.

А тут еще Иов отправил в небеса жалобу, в ответ на которую впервые за долгую ослиную жизнь получил ответ. Он даже на миг запнулся. Только ответило ему не хронически молчащее небо, а разбуженная воплем немецкая овчарка Мурка. Она взвыла во всю свою вагнеровскую мощь в унисон с далеким, но духовно близким существом. Возбужденный Иов, углубляя внезапный контакт, перешел уже совсем на иерихонский. Он решил, что слышит грудное сопрано хвостатой Беатриче или как минимум какой-нибудь вислоухой Джульетты.

«Заткнись, собака!» – крикнул Бельмес овчарке, не зная, как ей отдать команду на официальном милицейском языке. Стажер еще много раз тщетно выкрикивал этот приказ, периодически добавляя крик: «Киньте пару копеек!», пока кто-то не швырнул с балкона в голову Бельмесу мешочек с копимой десять лет медной мелочью.

***

Когда на место происшествия прибыл следователь по особо важным делам Инжир Самсаев, там собралась уже приличная толпа. По ней неслись разные счастливые слухи. Одни решили, что в город вернулись наконец басмачи, другие – что красноармейцы.

Не без грохота прибыл и стажер Халва-Лукумов с Муркой, нашедший обратную дорогу благодаря Большой Медведице, за которую он принял оставшиеся семь лампочек на покосившейся рекламе «Верной дорогой идете (куда-то там, с трижды закрашенным «нах»)», висящей над перекрестком Щорса и Шахнаме.

Вдохновленная гулом толпы, Мурка вырвалась из люльки и баскервильими прыжками помчалась в сторону подозреваемого.

– Фас! – находчиво крикнул ей в хвост старший лейтенант милиции Салмон Рушдиев.

Толпа ойкнула: вот-вот отработанным приемом собака-милиционер обезвредит преступника.

Но вместо этого животное солидарно затрусило нога в ногу  с подозреваемым. Салмону Рушдиеву стало неловко за подопечное.

– Анкор! – неуверенно крикнул он.
– Ко мне Мухтах! – крикнул уже всем осточертевший картавый голос.

По толпе пробежала версия, что над «мильтонами» измывается говорящий попугай Сара Абрамовна, принадлежащий известному пашмакандскому куркулю Домлямаеву, торговцу боевыми петухами, ясновидящими какаду, почтовыми голубями, московскими утками, импортными курями и другой запретной птицей.

– Диамат! – донесся отчаянный крик подозреваемого.
– Мухтах! – ответил попугай.
– Ойвэй! – вступил осел.

Этот непостижимый для земного разума диалог достиг ушей Самсаева, лицо которого осталось фирменно непроницаемым. Он взял его из какого-то японского фильма.

– Где жертвы? – закурив роскошную сигарету «BT», которую можно было свободно купить в столовой ЦК (если войдешь),  сухо спросил следователь.

– Жертв нет, – виновато ответил Бельмес.

– Тогда зачем ты меня вызвал? – загробным голосом спросил следователь. – Ты кто, папа римский меня вызывать? Чья собака?
– Оперативная,  – пояснил Салмон Рушдиев, – выполняет задание по…
– Прикажи вернуться, – отрезал Самсаев.

Он бы вынул сейчас мобильный телефон и хмуро в него уткнулся, если бы таковые уже были.

– Силь… Вупле! – неуверенно крикнул собаке Салмон.

Мурка облаивала забор, не обращая внимания на другие события: по забору во весь опор неслась кошка, что-то держащая в зубах.

***

– Брос! – крикнул кошке подозреваемый, вскинув ружье. – Брос!

Кошка фатально удалялась. Подозреваемый присел на колено и прицелился. У него был такой же шанс попасть в бегущую кошку, как у местного футбольного клуба «Пашбармак» – в первую лигу. На это потребовались бы миллионы лет. Однако хлопнул выстрел, кошка выронила несомое и свалилась по ту сторону забора.

– Диамат! – заорал подозреваемый, –  скорый помощь звони!

Попугай тоже запричитал:
– Ах, Мухтах, Мухтах…

Подозреваемый поднял уроненное кошкой с земли и поднес к глазам. Его зашатало и он упал. Ружье полетело в сторону и, коснувшись земли, выстрелило само. Пуля попала в какой-то жизненно важный орган рекламного щита «Верной дорогой…», раздался адский треск, искрение тысяч бенгальских огней – и щит медленно рухнул.

Мир погрузился во тьму. Колхозбек Тандыров решительно подошел к лежащему, осветил тело китайским фонариком и обезоружил преступника, отпинув ружье еще на метр. На этот раз оно промолчало. Подозреваемый, мужчина лет 40, бледный и окровавленный, что-то протягивал Колхозбеку:

– Передай дохтуру, брат.
– Что это, – отпрянул Колхозбек,  – сердце?

Колхозбек Тандыров в детства не любил внутренний мир человека. И даже где-то боялся его.

– Диамат твоюмат… – прохрипел подозреваемый и потерял сознание.

Подошли остальные.

– Предъявите документы! – приказал телу следователь по особо важным делам.
– Какие в задницу документы? Проверьте карманы, нет ли там листовок, – повелел второй секретарь пашмакандского горкома партии Урюков Василий Васильевич.

Он жил через дорогу и был привезен на место происшествия черной «Волгой». На нем мерцал расписной домашний халат, сверкали чувяки и белела ночная шапочка.

3

золотой осел

Инжиров, презрительно глянул на секретаря:

– Какие еще в задницу листовки? Ты кто такой, папа римский, приказывать тут? Ох, ё, прошу простить, Василь Сисилич, вы в темноте не на себя похожи.

Пять китайских фонариков сошлись на руке лежащего. На открытой ладони лежало нечто. Приближаться никто не горел.

– Что это? – зеленея, спросил Колхозбек.
– Хер его знает, – честно сказал Салмон.
– Не сердце? – шепнул Колхозбек.
– Сердце больше, – блеснул Бельмес.
– Ты что, патана… танатом? – осадил его Салмон Рушдиев и зачем-то снял фуражку.

Вокруг рокотал поток народного сознания. Из ропота волн доносились отдельные брызги:

– Чьи киска биль?
– Кошак брат Ленин биль.
– А кто другой ораль?
– Ленин «Мухтар» ораль.
– «Мухтар» Сара Абрамовна кричаль.
– Который папугай Домлямаева.
– Никто не знат.
– Диамат знат.

Второй секретарь Урюков опасно нахохлился.

– При чем здесь диамат? – спросил он у волн.

– Диамат все знат, – ответила пена и продолжила биться о прибрежные скалы:

– Зачем Иброхим стреляль?
– Киска кольбаса украль.
– Кошак брата Ленина на ихний двор ходиль.

– Брат Ленина был казнен еще до революции,– попытался остановить поток коллективного несознательного Урюков.

– Младший братишка, э! Он живой.
– Димка давно Пашмакент живет.

– Разрешите доложить, товарищ следователь. Мое фамилие Айваев Петрикул. Брат Ленина Дмитрий – это городской сумасшедший. Его покойную кошку звали Мухтар в честь жены, хотя она была сучка.

– Я все видель! Иброхим – Мухтар стреляль.
– Диамат все знат.
– Иброхим Диамат биль.

И тут следователя по особо важным делам Инжира Самсаева пронзило:
– Кто тут Диамат?
– Я, – решительно ответила женщина лет 30 с большими красивыми глазами и густыми бровями.

***

Через час с торжественным воем, которому подпел городской осел, прибыла скорая помощь. Врач осмотрел пациента.

– Это случайно не слепая кишка? – спросил Колхозбек. – Или селезенка? Почка? Печень?
– Пенис, – ответил врач. – Хотя и не весь.
– Пеникс! – кто-то бросил в толпу.

– Феликс! – понеслось по волнам.
– Какой Пеникс? Который с Лениным?
– Другой, э. Внутренний орган.

– Как он мог сам у себя внутренний орган… – прошептал Колхозбек. – Что это было, харакири?

– Это не харакири, – вкрадчиво сказал Инжиров, – не так ли, Диамат Насыровна?

– Нате, – Диамат протянула мешочек.
– Это что… остальное? – спросил синеющий Колхозбек.
– Лед, – ответила женщина, – иначе не довезете.

Врач сомнительно покачал головой.

– Его может спасти только лось, – сказал он.

– Какой еще лось?… – Колхозбек оперся на Салмона Рушдиева, с того упала фуражка.
– Пересадка половых органов? – догадался Бельмес.
– Лось у нас один – Марк Израилевич. Третья горбольница.

***

Карета скорой помощи с Иброхимом Парвардаевым и ледяным мешочком, в котором хранилось полфеникса, умчалась в Лосиное Гнездо, как давно прозвали Третью горбольницу за трудный характер и жалящий язык знаменитого главврача.

Разбуженный и уже злой, как волк, Лось немедленно сделал пациенту операцию, пришив полфеникса на место. Не успел доктор выйти из операционной, как путь ему преградил встревоженный старичок с до боли родным лицом, бородкой и безжизненной кошкой в руках.

– Я не ветеринар! Я Лось! – заорал на него Лось. – Хороните свою драную кошку в другом месте! Кто вы такой вообще, являться в операционную, папа римский?

Старичок учтиво поклонился:

– Дмитхий Ильич Ульянов, младший бхат Ленина. Хьистом богом пхошу, товахищ Лось, спасите мою Мухтах.

– Кто-кто? Брат Ленина? Пошел ты со своим Мухтаром знаешь куда? К Марксу с Энгельсом! – Лось захлопнул дверь перед носом родного брата вождя.

***

Следствие, блистательно проведенное Инжиром Самсаевым, восстановило всю цепь событий. Иброхим Беляшевич Парвардаев хронически пил, бил и обзывал супругу Диамат Насыровну Кумысову за то, что так и не взяла его фамилию. А накануне злополучной ночи даже угрожал отрезать ее злой язык. Измывательства супруга, усугубленные лунным затмением,  довели густобровую Диамат до состояния аффекта, и когда пьяный муж задремал, она взяла кухонный нож и… отсекла все лишнее. И рефлекторно, как хозяйка, швырнула ошметок в мусорное ведро.

Что-то заставило Иброхима проснуться. Осознав трагедию, он ринулся на кухню в поисках утерянного, где уже сидела влезшая через окно чужая кошка по кличке Мухтар. При виде грозного Иброхима Парвардаева она вспорхнула с обрезком в зубах обратно в окно. Схватив ружье, висящее на стене, Иброхим погнался за воровкой. Та понеслась с уникальным трофеем по глиняному забору.

***

История добавляет, что Лось в итоге сжалился над безумным стариком, и на том же столе в нарушение всех инструкций Минздрава сделал операцию бедной Мухтар, извлекши пулю. Марк Израилевич спас столько пашмакандцев, что ему позволили бы оперировать хоть Иова, хоть Левиафана, хоть черта лысого (шайтана).

***

А Иброхим Парвардаев после воскрешения феникса стал настолько другим человеком, что Диамат его простила. И Иброхим простил ее. И даже городской суд, жестко пресекая хихиканье в зале, простил обоих, дав символические условные сроки.

Супруги не только сохранили законный брак, но и родили, слава Лосю, детей семь или восемь. В Пашмаканде вообще разводились редко.

 

пашмаканд1

 

От редакции:

Вы платите понравившимся музыкантам? Тогда почему бы не заплатить автору? ЗДЕСЬ

.

Илл.: К. Писсаро, И. Фюссли, Б. Исмаилов

Глоссарий к рассказу.

Поделиться с человечеством

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.