ЖЕЛТЫЙ ЦВЕТ РАЯ (5)

Автор: С. Варо

%d1%81%d0%b0%d0%bc%d0%b0%d1%80%d0%ba%d0%b0%d0%bd%d0%b4-5-%d0%b0

1234

5. СМЕЛОЕ БЕГСТВО

Жорик учил, что жить нужно так, как если бы все было не так, как есть, а так, как могло быть. Потому что каждый дурак умеет жить в единственной реальности, этим они и отличаются. «Бегство от реальности в лучшую реальность», – примерно так он говорил, скосив на нас хитрый кошачий зрачок в желтой радужке.

Так мой полуграмотный дед стал не только знаменитым закройщиком в азиатском закутке, но и именитым западно-европейским экспертом по буддизму. Бабушка моя, говорившая «морков», отныне не только хлопала дверцей холодильника «Саратов», пушечно шастая на рассветах в своих окаменевших тапках, но и в багровом свете абажура искала эквиваленты терцин для нового перевода «Ада».

Внук закройщика и домохозяйки, я хронически воображал себя кем-то другим. У другого меня с детства шла иная жизнь. Там я получал классическое образование, писал стихи на трех языках, у меня там не оттопыренные и слегка ассиметричные, а элегантно прижатые к красивому черепу уши, там я страстен, решителен, неудержим и, в отличие от меня, женился на Вике.

БРОДВЕЙ им. ЛЕНИНА

Но тогда, в те древние июли, когда мы ходили – рука в руке – по утопленному в желтом солнце Бродвею, в девичестве Ленинской, которой после смерти суждено было стать фоном в тысяче и одном сновидении, – тогда нас еще не посещало сомнение, что мы всегда будем вместе. Да и были всегда – в бесчисленных прошлых мирах и воплощениях, включая двух зеленокрылых мотыльков с красными глазами эпохи палеозоя, чьи отдаленные потомки, то есть наши праправнуки, как-то раз одновременно сели нам на носы, а также Ромео и Джульетту в фильме Франко Дзеффирелли (о, мы сразу нас узнали!) и поющие низким контральто цветы с планеты Хишрау, что в созвездии Гончих Пупсиков.

Улица Ленинская, которую местные студенты прозвали Бродвеем, отцепив от нее прилипчивого вождя, была садом земных наслаждений: неразбавленной газводы, густого персикового сока, наркотического молочного коктейля, полуледяного пломбира в бумажных стаканчиках, бижутерии, галантереи, «междугородных», где часами ждали соединения с потусторонней Москвой, облаков благовонного синего дыма вокруг бараньих шашлыков, книжных магазинов, золотишка света и фиолетовой тени, и все это при полном  отсутствии автомобилей. От наших ворот до Бродвея было ногой подать. Мы добредали до старых пушек с их печальными лицами монстров, что стояли у входа в краеведческий музей и с утра копили тепло в ожидании зябких задов вечерних всадников, а там уж – за пушками, где свидетелей не оставалось, – помчаться к Бродвею, чуть ли не взявшись за руки.

%d0%b1%d1%83%d1%85%d0%b0%d1%80%d0%b0-%d1%81%d1%82%d0%b0%d0%bd-%d0%bd%d0%b8%d0%ba%d0%b8%d1%80%d0%b5%d0%b2

А можно и трамваем-одноколейкой, билеты в котором проверялись спустя рукава.

Красно-желтый, старик с рождения, он мелодично погромыхивал, деликатно огибая стены домишек, касаясь где цветущего миндаля, где олеандра, где спугнув петуха, где – разрезав желтое, как масло, солнечное пятно.

Из трамвая можно было заглянуть в чье-то окно и различить тенистые покои: сифон на столе, чешскую люстру, спящую кошку, ревматичную этажерку и даже книгу на ней  – Лев Шейнин, «Записки следователя». Мы усаживались на ближайшее к выходу а ля кожаное сиденье, почти раскаленное, чтобы в последний миг вышмыгнуть без билетов; я краем глаза созерцал смуглые от загара Викины ноги в красных, слегка облупленных сандалиях и беспечную, уходящую все выше линию границы между ними и укоротившимся за год платьицем, и без того коротким и ослепительно желтым в бесконечный июльский день.

ЧЕРНЫЕ СЕНТЯБРИ

Август, внешне такой же нежный и вечный, как июль, был смертельно болен, хотя все не подавали виду, что знают. С первого августа зловещий призрак сентября начинал отравлять все вокруг. Проклятый девятый – самый кромешный месяц – означал к тому же разлуку.

31 августа мы с Викой разлетались по далеким тюрьмам наших жизней.

Беспросветные месяцы учебного года заполнялись импульсивными и радужными, как близорукий дождь, письмами. Это были 10 лет строгого режима с правом переписки и летним выгулом. Наша тайная, хотя всем известная переписка пережила немало мелких счастий и крошечных трагедий, включая временные исчезновения, обиды, прощения и новые подозрения.

Все эти мелочи очередной июль хриплой шмелиной трелью списывал в утиль за минуту.

Потом все начиналось сызнова. «Вам еще повезло! – говаривал Жорик. – А что бы было, если человек жил не 80 лет, а 800? Тогда бы вы ходили в эту ср… школу ровно век! А если бы человек жил 8 тысяч лет? Вот почему он живет так мало».

Превращенья белой подушки в жемчужную Викину шею, или твоей уже слегка волосистой мускулистой руки в ее шелково-воздушную; твоих сжатых зеркальных губ в ее апельсинные. Вся эта инфантильная алхимия и пубертатная фанаберия государством, в отличие от передового Сириуса, не признавалась. Мы ждали фетишистского рубикона «18 лет».

Но время пошло и даже понеслось навстречу. Когда ударило 17, я принялся с ней обсуждать, где мы поселимся. Венеция, Лондон, Париж, Андижан?

АД ЕДИНСТВЕННОЙ РЕАЛЬНОСТИ

Замужество Вики было стремительным, как ураган. Она выскочила за первого или в лучшем случае второго встречного. Не помню, кто это был: третий призер чемпионата по гребле на байдарках и каноэ, самый модный, то есть первый в ее городе парикмахер или сын второго секретаря горкома партии. Помню только удар.

Первые полгода мы просто молчали. Я – злобно, она – забыв обо мне.

К тому времени я привык к мысли, что подпал под ее карие чары фатально, поскольку она была записана во мне задолго до встречи и даже до рождения. И в ней, соответственно, я тоже получил вечную прописку. Кто стер эти нотариальные записи?

Так что я был сильно удивлен, когда на мой намек о сказочном предательстве с ее стороны, она столь же искренне, в свою очередь, удивилась: «Какое еще к чертям собачьим предательство?» «Как какое?, — обомлел я, — а все поцелуи, а все, что было…» «Да мало ли с кем я целовалась, черт возьми, с Дэнди тоже, что ж мне теперь, и за него замуж выходить? И что «все» было?»

Дэнди – кличка собаки породы боксер, которого в самаркандском дворе держала доктор Арина Гибарян. Он лаял на всех, невзирая на лица, но необъяснимо ластился к Вике.

 ТАК ГОВОРИЛ ЖОРИК

После чего она перешла в наступление: «Да ты вообще только и занят, что своей уже осточертевшей мне до чертиков любовью! Что ты вообще знаешь обо мне? Ты помешался на своей чертовой любви и тебе в сущности плевать, кто я и что я. Недаром Жорик говорил о тебе:

«Жшшшш шшшшж  жжжжжжшшшш   шшшшшш   жжжжжж».

Что именно говорил Жорик, было тщательно вымарано, и это было самое страшное, потому что Жорика давно нет, а я до сих пор вписываю туда различные варианты и всякий раз признаю: «А ведь Жорик был прав».

Но он говорил также, что существует антропологическая волна, которая просто слизывает людей. Когда приходит время размножения, судьба подкидывает первый попавшийся вариант и человек прыгает на подножку последнего, как он думает, вагона. Женщина выходит замуж за того, кто  в этот период околачивался вокруг. Мужчину уносит девятый вал продолжения рода, хотя он этого не сознает. «Не существует браков, предначертанных небесами, за полным и безоговорочным отсутствием небес».

После того, как Вика произвела контрольный выстрел, прислав мне снимок с осчастливленным 27-летним стариком с буйными усами на фоне кадки с фикусом в местном фотоателье, я приметил, что в мире существует еще несколько миллиардов женщин. И очень  увлекся этим открытием. Единственный минус состоял в том, что любая из них воспринималась в классическом ключе: моей терпимости к степени бледности жалкой копии.

Это мог быть Викин локон, викинка взгляда, едва заметная расщелинка между зубами, неплохая имитация губ, желтое платье, и даже имя: я был априори падок на все фонетическое викообразие: было две Лики, две Вероники и одна Малика. Та же несчастная (или не понимающая своего счастья), которая не имела ни одного, пусть даже самого жалкого штришка, отправлялась в категорию «не моих».

 КОЛЯ, О БОЖЕ, КОЛЯ

Жизнью на этой планете рулит не голод, не деньги и уж тем более не любовь, а привычка. Если никто не мешает и ничего не взрывается, то все стремится улечься в некий порядок. Если вы годами пишете кому-то письма, то организм плохо перенесет внезапную паузу и потребует дальнейшего исполнения рефлекса. Ломку молчания не вынесли оба. Корреспонденция воскресла, на этот раз в архаичной романтико-шпионской форме до востребования.

Привычное окружение пленит тебя, рад ты этому или нет. «Незаменимых есть», как говорила моя бабушка, но жизнь ее опровергла. Повседневное дешевое счастье, купишее тебя за небольшую взятку (массаж, супы, внимательность к бледности: спал ли?), все это дорогого стоит.

Географически каждый из нас уклонялся от Самарканда все дальше, обожествляя его все больше. Теоретически я еще погреживал о личной встрече, но минута бьет вечность. Тайный недуг тихонечко перешел в спокойную хроническую форму. Профиль жены в предрассветной дымке вполне мог сойти за Викин.

Мы давно уж с женой той расстались, а как вспомню, мне становится ее жаль. Она и не подозревала, что все мои феноменальные, ее слово, ночные достижения были вдохновлены фантомной другой, и в этой сумрачной метемпсихозе, в этих отвязанных спектаклях она играла лишь роль тела, которое само было загримировано под вожделенное другое. Единственное утешение, как-то раз сквозь экстатические рыдания и инфернальный смех из нее вырвалось: «Коля, Коля, о боже, Коля…». Так и не знаю, кто он.

АМЕРИКА

Тридцатилетие я встретил в Новом Свете, на так называемом Мидвесте. Вика со своим новым малоудачным мужем к тому времени перебралась в Грецию. Увеличение дистанции нас сблизило. Пространство – как натянутая тетива. Стрелы с записками рассекали тут же забываемый год на незабвенные недели.

Рождение отпрыска в ее секретно несчастной семье не отразилось на упорно тлеющей самаркандской утопии. Та лучезарно-истинная, как у гностиков, жизнь, в которой мы вместе, просачивалась сквозь эту, мрачно-эрзацную, где мы разделены бездной, где наши спутники жизни крутятся на вечных орбитах, а зеркала швыряют правду в лицо.
В письмах же обосновался спасительный Самарканд.

Чем дальше воспоминаемое, тем труднее его отличить от снящегося, а снящееся от ложного воспоминания о забытом сне. Самарканд эволюционировал в сторону некоего небесного Иерусалима. Мы принялись восстанавливать каждый булыжник, каждый листик винограда нимранг, мимолетное лицо прохожего, которого видели через окно трамвая, зыбкую тень, брошенную синеглазой мушкой, зависшей над кустом куриной слепоты, ты помнишь, конечно, 12 июля, но какой же это был год? Ну кто, кто как не мы вспомнит жизнь той мушки? Зачем она жила? Чтобы попасть в эту строчку? Но разве ж это существование? Как только читающий проскочит эту мелкую станцию, весь пейзаж вновь застывает. Мушка не дышит, не трепещет слюдяными крыльями, замерев в никчемной вечности над цветком. Теперь не жить до появления следующего. Но когда-то он еще будет?

(продолжение следует)

Илл. вверху: А. Наумов, «Самарканд»

Спальня Винсента в Арле

Позаботьтесь о своей карме — поддержите автора. Адрес paypal здесь.

 

Поделиться с человечеством

2 комментария на «“ЖЕЛТЫЙ ЦВЕТ РАЯ (5)”»

  1. Саур:

    Написано так, как будто сам писал.
    Браво!

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.