Кенгура

Автор: С Варо

1

ТОШНЫЕ ЗНАНИЯ

%d1%81%d0%be%d0%b2%d0%b0-%d0%be%d0%bb%d0%b1%d1%80%d0%b0%d0%b9%d1%82

Труд в нашей школе № 37  им. Папанина (знаменитый герой Арктики приезжал к нам на урок живьем, но уже вдвоем с Альцгеймером) преподавал Алексей Алексеич — редко трезвый, но всегда строгий.

Как и все честные люди, человечество я делю на две категории: тех кто, пьянея, добреет, и остальных. Представители остальных обожают гнусаво погорланить в позднем застолье на любую горячую тему: теологическую, космогоническую, эпистемологическую, не говоря уже о политической. Главное, испортить праздник.

Уроки труда веселым застольем не назовешь. Мало того, что хуже физической работы ничего не бывает (кроме безденежья и смерти), так в нашу чашу страданий добавлял граммов триста еще и Алексей Алексеич. Чем пьянее он был, тем жестче и трезвее делалось его вытесанное из камня лицо.

А лицо у него было настолько политически грамотное, что хоть заливай бронзой и ставь на пьедестал в парке культуры и отдыха им. Стаханова.

В тот памятный день, после которого у меня начались проблемы с памятью,  Алексей Алексеич не выглядел необычно. Тот же берет, тот же халат, тот же рашпиль в руке и простой карандаш за ухом. Он никогда им не рисовал и не чертил, однако носил неизменно. Что-то вроде галстука у других видов учителей. Глаза, как всегда ледяные, губы сжаты.

Он молча прошел за свой верстак, мы столь же молча разбрелись по своим.

Алексей Алексеич, не проронив ни звука, что было зловеще, прошел по рядам, раздавая нам заготовки. Не помню, что мы должны были с ними делать: тесать, рубить или пилить. Алексей Алексеич вернулся к своему верстаку. Все мы знали, что там у него хранятся молотки, и если мы начнем несанкционированную беседу, он будет их метать в нашу сторону.

Но главный сатирик класса, толстяк по кличке Мехмат, молчать не мог. В шестом классе мы еще не знали всю эту великую культуру молчания, о которой так словоохотливо пишут восточные мудрецы.

Тем более, что все еще находились под впечатлением от моего исторического конфликта с учительницей географии Анной Тихоновной, похожей на старую недобрую сову или на Олбрайт, которой еще не было. Прозвище географички звучало как Антихристка, хотя значение этого слова было никому, включая ее, неизвестно.

На уроке она диктовала:

– Пишите. В Австралии водятся следуюшие представители: лирохвост, пишите, в малом колишестве и кенгура – в большом.

– А в каком именно колишестве водится кенгура? – спросил я.

– В большом! – злобно ответила Антихристка, – тебе што, тошное поголовье кенгура надо знать?

– Я в школу, Анна Тихна, пришел за тошными знаниями и хочу знать, школько кенгура водится в Австралии.

– Сейшас ты вообше вылетишь у меня из школы! Прекрати передражнивать!

– Да кто вас передражнивает? Я хочу знать, школько кенгура водится в Авштралии, а больше мне ничего не нужно.

– Ну-ка пшел вон из класса! – показала Антихна на дверь своей длинной и угрожающей указкой.

С высоко поднятой головой я покинул помещение.

С одной стороны, это мгновенно повысило мой вес в обществе, с другой – грозило тройкой по поведению в четверти. Приходилось лавировать. Поэтому на перемене я поймал первоклассника и велел ему передать Антихристке, что я прошу прощения.

Тот послушно пошел выполнять наказ старшего товарища, а я прильнул ухом к двери.

– Сева просит просения! – пропищал первоклассник.

Антихристка уперла конец своей указки в выемку для чернильницы на первой парте, где сидела моя любовь, и сказала навеки вошедшее в наше сознание:

– Передай этому лирохвосту – она не прошшает!

И вот стоим мы над заготовками, тишина висит нечеловеческая. Все знают, что у Алексей Алексеича даже от ничтожного шороха речи болит голова. Мехмат,  помимо чревоугодия владеющий еще и чревовещанием, говорит из шкафа, стоящего за моей спиной:

– Алеша! Алеша! Кенгура не прошшает!

По непонятным причинам это всем нам показалось невыносимо смешным. Всем, кроме Алексей Алексеича. Я смеялся заслуженно громче всех и слишком поздно заметил летящий мне в висок молоток.

2

ЖИВЕШЬ, КАК ШПРОТ

%d1%88%d0%bf%d1%80%d0%be%d1%82%d1%8b2

 

Перед самой головой молоток притормозил, как в фильме «Матрица», хотя до братьев, т.е. сестер Вачовски еще было жить и жить. Киану ж Ривза еще близко не было, так что инструмент таки достиг моей черепной коробки.

Понятно, что Алексей Алексеич, исповедующий учение Сухомлинского, не хотел прямого попадания. Он честно метил в металлический шкаф, откуда доносился глумливый медиумический голос Мехмата:

– Алеша, ты зачем напился, как кенгура?

Просто учитель промахнулся. Аккурат с тех пор у меня и начались траблзы с языком Шекспира.

***

После урока труда лучшие умы класса собрались возле женского туалета обсудить варианты операции «Возмездие».

Картавый отличник Костя Рыбьев по кличке Скалярия вызвался написать гхамотное заявление в Гохоно.

Высоченный, с ранними рыжими бакенбардами Шура Гершензон по кличке Шираф был сыном патологоанатома. Осмотрев молоток, Шираф заявил, что «у покойного затронуты зоны Варнике и Варикоцеле, ответственные за плохое поведение», так что, по его мнению, я скоро превращусь в растение, то есть в типичного отличника. Он имел в виду Вернике, но кого это волновало.

– Нужно спешить, пока ты еще в своем уме, Севрюга, – сказали все.

Мехмат предложил изобразить голос Ленина, который прикажет учителю застрелиться. Эта мысль всем ужасно понравилась, но вряд у него есть из чего. Не из бутылки же. И как бы Алексей Алексеич, выживи он после такого, не начал кидаться еще и серпами.

Кривозубый Бонч (фамилию как отрезало, но помню, что вспоследствии был убит при налете на кассу драмтеатра в Ургенче) обещал достать патроны от мелкашки, «а дальше вы, робя, сами».

Вороватый Осьмушкин по кличке Ося (ударение на я), предложил надеть маски, которые он готов одолжить, как он это называл, в драмкружке, и интеллигентно изъять у Алексей Алексеича кошелек в темном переулке. Идея не нашла одобрения по морально-этическим причинам, потому что «Алеша всюду с рашпилем ходит».

И только Касым по кличке Касым ничего не сказал. Зато был единственный, кто похлопал меня по плечу.

Решили, пусть Бонч принесет патроны, не пропадать добру, а мы их покидаем в огонь под баком отопления, который как раз между учительской и помещением, где вершатся уроки труда.

Рыбьев-Скалярия сказал, что по теохии вехоятностей жизнь Алексей Алексеича вне опасности.

– Но если сильно повезет… – добавил он.

– То все мы сядем, – закончил Бонч.

– Не, пусть живет тогда, – сказал Мехмат, – мы тоже не звери.

На следующий день на большой перемене мы все, кроме Касыма, сидели в диковатых масках вокруг бака и горстями кидали в костер патроны. Те постепенно нагревались и начинали, к нашему восторгу, как бы взрываться. Из-под бака полетели первые робкие пули. Погода была ненастная, и там и сям бродили только учителя.

Под свист пуль мимо прошли: всеми ненавидимый чертежник Таракан, математичка Сучонка (Сученкова),  физик Жопик (Шопик)… Прошествовали абсолютно все, кроме Алексей Алексеича, у которого в тот день случился запой.

И уже после третьего, кажется, выстрела меня взяли: Касым донес.

Тройка по поведению таки была выставлена, но с учетом смягчающих мозг обстоятельств дело не возбуждали. Алексей Алексеича больше никто не видел.

Позвольте выразить Касыму, если читает, запоздалую благодарность. Ведь понеси учительский состав хоть одну потерю даже в виде подранка, жил бы я сейчас в Сибири.

***

– А чем плохо? – спросил знакомый художник Гиви, дослушав историю. – Бил бы жинат на маладушке, жил как шпрот в масле, на охоту ходил, биллов не получал, горя не знал.

– Но кто бы мне там здоровье-то поправил? Лось? – спросил я. – Ну уж нет, я считаю,  что все сложилось как нельзя лучше: Лоси тут водятся. Плюс океан. Хотя…

Спальня Винсента в Арле

ПОДДЕРЖАТЬ  АВТОРА

 

Поделиться с человечеством

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.