Самарканд, или Желтый цвет Рая (4)

Автор: Sebastian Varo

%d1%81%d0%b0%d0%bc%d0%b0%d1%80%d0%ba%d0%b0%d0%bd%d0%b44part
1 2 3

«Все совпадения случайны,
если не синхроничны».
Почти К. Юнг

ГЕНЕТИКА

Все мы жертвы бывшей лженауки. От своего деда я унаследовал три завидных дара: отвагу закройщика,  бессмысленное созерцание олеандра и кукольный масштаб действий. Как-то раз трехлетнего меня наши дворовые девочки нечаянно пустили к их сакральному рабочему столу, погребенному под вавилонской башней разноцветных тряпочек, ниточек, иголочек и ножничек. Впервые в жизни все это увидев, я на мгновение вздремнул, после чего скроил и сшил солдатские штаны для куклы. Сейчас понимаю, что явившийся мне сверху ослепительный образ выкройки был поистине визионерским. Так Кекуле увидел во сне змеящиеся бензольные кольца, Кольридж – поэму «Кублахан», а творец вселенной – всех нас, причем некоторых смутновато. Никто в мире, кроме забывчивых и фатально растущих свидетельниц чуда, не верил этому рассказу и уже никогда не поверит. Тоскливые лица слушателей в ходе моих бесчисленных попыток описать им тот дар помешали мне сделаться великим закройщиком, чье имя бы стало империей и предметом зависти миллионов, обрекши вместо этого на мучительную недопрофессию, которой владеет каждый второй, благо, ему просто лень что-то записывать.

 

ЖИЗНЬ БОЧКИ

Предметы – тоже личности. Самые хитрые из них пребывают в нескольких мирах одновременно. Не потому ли иная пепельница или солонка занимают большее место в нашем сознании, чем иная страна. Сколько прохожих мы видели в своей жизни? Пусть будет их тысяч сто. Скольких из них узнаем в лицо? Боюсь, что ни одного. Добавим и рой всяких полузнакомых, которых можно смело не видеть, не слышать до конца своих дней.

То ли дело бессмертная Бочка.

Зеленоватая от времени, наполненная вечно свежей водой, она стояла за окном бабушкиной залы (как она ее называла), между нашей желтой стеной и гвоздистым забором враждебных Мокревских. Эта Бочка повлияла на нас с Викой сильнее, чем все прохожие, вместе взятые. Включая тех, кто пробрался в случайные знакомые, чтобы украсть плохо лежащее время.

Мы с Викой, без Жорика (хотя и используя его тайное учение) открыли, что Бочка, когда закрыта, отражает поверхностью воды не наш мир, а какой-то неведомый. Если к ней подкрасться когда не ждет и резко откинуть тяжелую крышку, то в бочкиных волнах, пока там не наводилась официальная матовая зеркаль, мы успевали заметить то подмигнувшее нетутошнее существо, то чужие созвездия, то планету с поющими растениями, а то и нас самих, щедро изрезанных старческими морщинами. Но не вместе, а по одному, из чего мы сделали вывод, что через тридцать лет расстанемся. С такой мыслью невозможно жить, потому мы захлопывали и открывали бедную Бочку до тех пор, пока она не соединила стариков, пустив зеленоватую слезу по ржавым скобам.

 
ПОСЛЕДНЯЯ ОХОТА БАСЁ

Мадам Мокревская, она же Людка, могучая по форме женщина невнятных лет с пергидрольным тортом на голове, напудренными щеками и априорно испепеляющими все живое глазами бывшей кассирши продмага – служила начальницей  рай, кажется, пищеторга. Мясо она таскала на спине тушами. В тюках, конечно. Причем с таким отрешенным лицом, будто выносит раненого с поля боя. Сын ее Павел, он же Вольдемар Мокрэ, похожий на рыжеусого червового валета из атласной колоды, работал клоуном передвижного цирка. И бегал там с нарисованной на лице жутковатой улыбкой. В быту же, невзирая на добродушные веснушки и огненную шевелюру, был неулыбчив, как манекены в магазине на ул. Ленинской. Когда Мокревские готовили лукуллов пир для себя, райские благовония с их двора разносились по ноздрям соседей, чья фантазия рисовала гекатомбу из жареных баранов.

Как-то раз наша трехцветная кошка еще допупсиковых времен по имени Бася Григорьевна (в честь актрисы кукольного театра, которую дедушка односторонне любил до бабушки), которую Жорик прозвал Басё и оно прилепилось, не вынеся такого испытания, одолжила у Мокревских кусочек филе.

Те учинили скандал. Дедушка предлагал постепенно отдать колбасой, Мокревские не соглашались, потому что никакая колбаса не покрывала моральный ущерб. Не добившись компенсации в виде английского костюма для Вольдемара, Людка подала заявление в милицию на моего деда – «… исповедывающий иудеизм, дрессирует домашних животных воровать чужое мясо в целях отправления в ритуальных целях». Это на дедушку-то, который и без того побаивался тени собственной кошки.

григорьев натюрморт с луком

Пока милиция думала, как бы ей, не тронув известного закройщика, не напрячь в то же время дипотношений с райпищеторгом, Басё Григорьевна совершила новую попытку ограбления. Не потому, что голодала, а следуя каким-то своим голосам. На дело она пошла ночью. Знай она больше о человеческой природе, то никогда бы не сделала этого.

Сидящие в засаде Мокревские поймали несчастную Басё на рассвете и, недолго думая, повесили трехцветную красавицу у себя во дворике. «В воспитательных целях», – объяснили они. «Воспитательных для кого? Для остальных дворовых кошек?» – возмущался дедушка у себя на кухне.

В поросшей грустным хмелем беседке за мерным шебуршанием в лото возмущались практически все жители, включая даже хмурого старика Рублевского, о котором ходил слух, что во время войны он сражался на той стороне. Все помолились, кто как умел, хотя и мысленно. Не за упокой, а с просьбою.

Бабушка и тетя Сиран с тех пор называли Мокревских не иначе, как махновцами и фашистами, а образованный Жорик – красными кхмерами.

Казалось, даже неслыханно терпимые небеса должны как-то ответить на нелепую и трагичную смерть Басё Григорьевны. Но справедливость – не самая сильная сторона этого мира. Вольдемара Мокревского так и  не разорвал лев, вырвавшийся за кулисами из клетки, а мадам Мокревская, она же Людка, продолжала таскать мясные туши с поля боя, ни разу не попав под велосипед. А их персональный, самый большой из всех, сарай так и не был загублен красным петухом, вопреки тайным усилиям Жорика, установившего на крыше сарая хитроумное увеличительное стекло.

Забегая вперед: после смерти дедушки, а потом и бабушки Мокревские захватили дом закройщика и перекроили его вдоль и поперек. К тому времени Людка сделалась владычицей горпищеторга, а клоун – секретарем партийного комитета циркового общества «Ленинский путь».

Жорик объяснял нам с Викой, что справедливость в известной науке вселенной работает по принципу жребия с секретным грузиком. И счастье раздается наперсточным методом. Одному, например, отпускается три прекрасных и верных жены, умирающих последовательно, а другому – одна на всю жизнь, ведьма и изменница.

В таком уж мире мы живем, но вы не сильно и расстраивайтесь, потому что он ненастоящий, утешал Жорик: земное существование в виде стрекозы, человека, кувшина или черепахи  – всего лишь школа несправедливости и красоты для умственно отсталых душ. «Весь этот опыт вам пригодится в следующем воплощении, хотя вряд ли вы что-то вспомните».

 

МАГА и АГА

По мнению моей бабушки, уже в тринадцать лет густобровая и длинноногая Маргарита, она же Мага, двоюродная сестра Вики, была «дылдой», что в устах бабушки означало неутолимый интерес к вопросам пола. Точнее, к ответам. У Маги имелся и ассистент в лице ее толстого младшего брата Агамемнона, которого все звали Агой. Отец Аги и Маги, таксист Гамлет Даданян по кличке д’Артаньян поздно пал жертвой итальянского фильма «Приключения Одиссея», иначе и Маргариту назвал бы какой-нибуль Цирцеей.

Играя розоватой расщелиной плоти промеж большого и указательного пальцев, Мага и Ага имитировали наличие там женского лона, ранее мною не виденного. При этом они хлюпко намекали на запретные  сладострастия, хотя этот запрет шел вразрез с уже царящей в наших с Ликой головах идеологией передовой молодежи Сириуса.

Оторвать глаза от этого представления было невозможно.

Эти два начала – благородство томления и его низменность – с тех пор во мне и сражались. Окажись на месте Маги и Аги более светлые характеры, и моя платоническая завороженность Викой, как и плотские утехи с ее бесчисленными призраками в других женщинах, быть может, отличались меньшим неистовством.

В минуты отдыха от просветительской активности в мутной области пола, Мага становилась вестницей бед. У нее определенно был дар.  Если в больницу увозили иную старушку, Мага грустно всем объявляла: «Ольге Львовне капут», – и старушка таки не возвращалась. Предрекла Мага и смерть Басё Григорьевны, и инфаркт шпиона Рублевского, когда к нему пришли юнкоры из «Пионер Востока», и даже удачно накаркала пожар в краеведческом музее через дорогу, бывшем доме купца Беньяминова, когда ее притормозили на выходе с ожерельем 14 века на шее. Прибывшему следователю Мага пообещала, что его дочь Клара умрет, если у Маги будут неприятности с законом, и следователь нашел способ отпустить прорицательницу, хотя у него не было дочери. А вдруг родится, подумал он.

Однажды Мага сама стала жертвой доверчивости – и Жорик выиграл у нас пари. Знойным вечером над двором кружили вороны, зычно ведя какой-то диспут. Скорее всего о том, как украсть съестное у Мокревских. Жорик, войдя в роль авгура, истолковал иначе: вороны прилетели за Магой и спорят о том, как ее, такую дылду, тащить в Магриб. «Может, накинем на нее сетку и дружно подхватим?».

В свете этого толкования все мы, включая Магу, услышали в вороньем грае: «Мага! Мага!» и с особой четкостью: «Магриб!».  Жорик пояснил: «Вороны хотят сделать Магу своей царицей, потому что она каркает лучше всех». И в подтверждение перевел на русский язык арабскую вязь, которую усмотрел в сплетениях усиков винограда моего деда: «Мы утащим пророчицу Магу в страны Магриба».  Жорик добавил, что магрибский таксидермист сделает там из Маги чучело, которому будут поклоняться все вороны Земли.

Услышав «таксист–дерьмист», Мага унеслась в дом, откуда вскоре грозно выбежал дядя Гамлет с ружьем.

%d1%84%d1%80%d1%83%d0%bd%d0%b7%d0%b8%d0%ba2

Жорик спрятался в ближайшем курятнике, но Гамлет шел не за ним. Прислушавшись к вороньим крикам и пробормотав: «Дэйствитэлно», – он выстрелил в самую гущу. И, как ни печально, впервые в жизни попал. Мертвая ворона упала кровоточащим камнем во двор к Мокревским. «Плахой знак для них. Будут знат», — объявил дядя Гамлет, удивленный своим двойным успехом, а также тем, что он посланник небес. Итого тройным.

А «кровоточащим» — так Жорик сказал, видеть-то мы не могли.

КАРИНА БАХТ

Делиться личными тайнами – признак глупости или близости. Не было, кажется, такой вещи в викиной жизни, ценителем которой я не был. Я даже знал о Карине Бахт. Так звали девушку с зачесанной назад черной гривой, держащейся черной заколкой со сверкающим камушком, с бесстрашным белым лбом и синими, по описанию, глазами. Отец Вики любил Карину Бахт в юности, но она умерла в 17, обретя хрупкое бессмертие в полузаброшеном семейном альбоме. Фотографию Карины, странно похожей на мою юную мать (из чего следовал символический инцест нашей с Викой будущей связи), мы часто разглядывали в красноватом абажурном свете самой далекой из комнат. О Карине Бахт я зачем-то думал всю жизнь. Пусть не всю, но чаще, чем о целом множестве стран.

Не знаю причин. Может, чтобы похвастать перед собой бессмысленно разборчивой  памятью. Словно некто, стоящий за театральным занавесом, решает за нас, актеров, что помнить нам, что забыть.

Любуясь лицом Карины Бахт, мы представляли, как бы выглядела Вика, если бы ее родила Карина. Лика грезила о наследовании Карининых синих глаз, я настаивал на сохранении карих. Мечта о других родителях, иногда смущающая детское сердце, а еще чаще взрослое, каким-то образом уживается с гипотезой о неизбежности собственного существования при любом раскладе. Только чужое статус-кво, лучшую часть которого мы примеряем на себя перед мысленным зеркалом, кажется идеальным. Если бы мой дед был философом, а не закройщиком, а бабушка не читательницей Льва Шейнина, а переводчицей Данте, каким бы был я? И был ли бы такой я знаком с синеглазой дочерью Карины Бахт?

(продолжение следует)

Сказать «спасибо» на языке цифр» 

пластинка2

Илл: Paul Ranson, Борис Григорьев, Армен Мкртчян и неизвестный.

Поделиться с человечеством

4 комментария на «“Самарканд, или Желтый цвет Рая (4)”»

  1. Елена Борисова:

    Есть в детских воспоминаниях что-то особенно щемящее, трогательное и даже безнадежное, пусть это и звучит странно. И даже о чужом детстве ты читаешь с чувством сопричастности. Наверное, потому, что (пусть это звучит избито и банально) все мы родом из детства… Спасибо автору!

  2. admin:

    То же самое, мне кажется, с отрочеством, юностью, зрелостью и особенно старостью.

Добавить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован.